Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ПОБЕДИВШИЙ СМЕРТЬ

                                      ЗАДАНИЕ

Самолёт, оставляя в ясном летнем небе огненный след, стремительно нёсся к мосту через Днепр, по которому, словно живая змея, двигалась колонна фашистской техники...

...Это случилось 24 августа 1941 года. Лейтенант Колыбин внимательно смотрел на исчёр­канную вдоль и поперёк разно­цветными карандашами карту. Командир дивизии генерал- майор Шевченко провёл паль­цем вдоль голубой извилистой линии:

- Это Днепр. А вот местеч­ко Окуниново. По мосту через реку фашисты переправляют технику. Сапёрам и морякам Днепровской флотилии взорвать его не удалось. А надо - это приказ штаба Юго-Запад­ного фронта...

390px-КолыбинС.И

Взлетели в 17.15. Высоту на­бирать не стали, пошли брею­щим - так точнее можно было выйти на цель, да и от зениток врага укрыться.

«ИЛ» напарника Олейника летел ря­дом, буквально крыло к крылу с колыбинской машиной.

Сергей взглянул на карту. До цели оставалось километ­ров пять - шесть. Знаками он показал Василию, чтобы тот несколько отстал и взял чуть повыше. А вот и Карпиловская Гута. Сверху её дома казались игрушечными кубиками. Потом показался плавный изгиб Днеп­ра.

«Сейчас будет Окунино­во,— подумал Колыбин.— Где- то здесь должен быть мост».

И тут же он увидел мост, ползущие по нему похожие на больших жуков тупорылые не­мецкие машины, танки, само­ходки, мощные тягачи с длин­ноствольными пушками.

Махнув крылом ведомому: «Внимание!», Колыбин стал вы­водить самолёт на цель. И вдруг заговорили вражеские зенитки. «ИЛ» словно вздрог­нул от сильного удара, яркая вспышка ослепила Колыбина. Кабина наполнилась едким ды­мом, запахом горелого масла, жжёной резины.

- Угодили в мотор, мгно­венная догадка пронеслась в голове Сергея.

Он рванул на­зад фонарь кабины, перекрыл кран подачи горючего, чтобы самолёт не взорвался, и авто­матически стал отстёгивать ремни сиденья - прыгать! «А задание... Оно должно быть выполнено...»

С трудом выровняв машину, Сергей направил её прямо в середину моста. Чуть не доле­тев до цели и сделав поправку на ветер, он нажал рычаг сброса бомб.

«Все, прыгать поздно, да и высоты нет,— успел подумать он. Теперь колонна...».

Объятая пламенем машина, словно смерч, пронеслась над головами обезумевших от ужа­са фашистов и врезалась в ко­лонну. Раздался страшный взрыв...

Уже на заходе солнца на по­левой аэродром опустился весь изрешечённый «ИЛ-2» лейте­нанта Олейника. Он, с трудом разлепив запёкшиеся губы, доложил:

- Задача выполнена. Мост взорван. Командир звена лейтенант Колыбин погиб, смертью героя, направив горящий само­лёт в колонну техники.

КОЛЫБИН ИЗВЕЩ.

                         ЖИЗНЬ  - ЭТО БОРЬБА

Очнулся он от страшной боли, буквально разламывавшей все тело. Открыл глаза и увидел склонившихся над ним лю­дей в матросской форме: «Свои!»

- Где я? - еле шевеля раз­битыми губами, спросил Сер­гей.

- Молчи, браток, - ответил ему один из моряков. - В пле­ну мы....

В плену! Эти слова, словно молнией, пронзили Колыбина. Он попытался вскочить, но, по­теряв сознание, рухнул снова на землю.

...Случилось так, что в момент взрыва самолёта Сергея Колыбина выбросило из каби­ны на несколько десятков мет­ров в густой кустарник. Здесь его и заметили пленные моря­ки Днепровско-Бугской флотилии. Воспользовавшись тем, что внимание фашистов было отвлечено пожаром и взрывами на шоссе, моряки подняли и укрыли в середине колонны искалеченного лётчика, только что на их глазах совершившего подвиг.

Так смерть обошла Ко­лыбина во второй раз.

По концлагерю в Страхо­лесье слух о нем распростра­нился быстро: лётчик разбом­бил мост и на горящем самолёте врезался в колонну фашист­ских танков. Ему, несли, кто что мог - одежду, кусок хлеба, несколько ложек жидкой ба­ланды. А потом пленных по­гнали дальше. Моряки несли Колыбина, положив на где-то раздобытую небольшую дере­вянную лестницу...

Резкий толчок вывел Сер­гея из полудремоты. Эшелон стоял. С лязгом отодвинулись двери вагона, раздались лаю­щие команды фашистов:

- Шнель! Шнель!

Пленные выходили из ваго­нов. А Сергей не мог даже са­мостоятельно двинуться - пра­вые нога и рука не слушались. За стеной раздались автомат­ные очереди. Колыбин понял: не выйдет из вагона - охрана пристрелит. Превозмогая боль, он подполз к дверям, и здесь силы оставили его. И вдруг Колыбин увидел внизу, на рельсах, Петра Галагуру, одно­полчанина, старого друга, про­павшего без вести в первые дни войны. В полку его счита­ли погибшим.

- Петро...- прошептал Сер­гей.

Тот обернулся и замер, с трудом узнавая в этом исхуда­лом и почерневшем человеке Колыбина. Взяв Сергея на ру­ки, он бережно опустил его на землю, потом подозвал товари­щей и вместе с ними отнёс в барак. Так Колыбин оказался в Брестском пересыльном лаге­ре.

С каждым днём ему становилось все хуже и хуже. На но­ге начиналась гангрена. Нуж­на была срочная операция. Однажды он увидел склонив­шихся над собой незнакомого мужчину в очках и Петра Га­лагуру.

- Кто это? - спросил Колы­бин.

- Не волнуйся, Серёга, все будет хорошо, - ответил Пётр.- Это доктор.

Да, это действительно был врач Степан Михайлович Жиглинский. Оказавшись в страшных условиях плена, он и здесь остался верен своему долгу. Колыбину была сделана операция, раны промыты и перевязаны, сломанная нога за­гипсована...

Затем был новый лагерь в Ченстохове. Здесь ему выдали полосатую одежду и отняли имя. Не стало больше Сергея Колыбина, а был просто зак­лючённый № 15714.

Однажды в лагере стали от­бирать группу пленных для ра­боты. Колыбину удалось скрыть свои недуги и в числе двухсот других заключённых его перевезли в небольшой го­родок Регенсбург, что в Юж­ной Баварии. Здесь, в окрест­ностях, находился один из за­водов Мессершмитта. Но по­пасть туда Сергею сразу не удалось. Увидев его, немец-ин­женер заорал:

- Почему с палкой? В ар­байтлагерь!

Колыбина направили в коман­ду, обслуживавшую лагерь. Он разносил в больших желез­ных баках баланду, которой никогда не хватало на всех. Как-то вечером к нему загля­нул молодой парень. Посмот­рел на него, а потом вдруг вы­палил:

- Слушай, земляк, я к тебе по делу. За консультацией.

- Это ещё за какой - такой консультацией?

- Да мы же знаем, что ты лётчик. Вот и подскажи, как фрицам моторы из строя выво­дить?

В тот раз Сергей отмолчался, побоялся, что это провокация. Но постепенно он убедился, что Гриша Булгаков действи­тельно член подпольной орга­низации лагеря. И тогда Колы­бин подсказал, как надо дейст­вовать.

- Ты знаешь, где на моторе свеча?

- Ну, знаю,— недоуменно ответил Григорий.

- Так вот, отверни её, а в отверстие опусти какую-нибудь железку. Ну, скажем, болтик небольшой или гайку. А потом свечу на место заверни. Такой мотор долго не протянет.

Подпольный партийный ко­митет устроил перевод Сергея разносчиком обеда в цехи. За­дача была одна: узнать луч­ше устройство нового самолё­та.

Гремя бидонами и мисками, он бродил по громадным це­хам завода, внимательно при­сматриваясь к новеньким «мес­сершмиттам". Старался запом­нить расположение приборов управления самолётом, порядок их включения. Созрела дерзкая мысль - бежать из ла­геря на самолёте.

Подпольная организация ре­шила совершить побег в канун 26-й годовщины Красной Армии. Лететь могли трое -Дмитрий Увдовенко, Леонид Горбатенко и Сергей Колыбин. Лётчики наметили маршрут по-

лета - Регенсбург - район Львова и ждали, ждали под­ходящего момента. Кому-то из троих должно было повезти.

Как-то, приехав утром на ра­боту, Увдовенко заметил гото­вый «МЕ-109». Он должен был вот-вот улететь на испытатель­ный аэродром, но лётчиков ещё не было. Другого тако­го шанса могло и не предста­виться. Увдовенко показал гла­зами на самолёт стоявшему ря­дом Василию Ярышеву. Тот мгновенно все понял и кивнул головой в знак согласия. Ещё секунда –

и они в кабине само­лёта. Взлетели со второй по­пытки, но самолёт вдруг резко «клюнул» вниз, задел крылом землю и упал.

Со всех сторон к машине мчались ничего не понимающие фашисты. Открыв кабину, они увидели двух окровавленных людей в полосатой форме. Че­тыре дня их пытали, но ни од­ного слова вырвать не смогли. А потом расстреляли.

В лагере начались поиски лётчиков, организаторов побе­га. Однажды всех пленных по­строили на аппельплаце.

- Номер 15714!

Колыбин вздрогнул: это был его номер. Сделал шаг вперёд и тут же от удара дубинкой свалился на землю. Его схва­тили и потащили в комендату­ру. Снова били и пытали. Один из гитлеровцев, наступив ко­ваным сапогом на раненую но­гу, кричал:

- Мы знаем, что ты лётчик. Кто готовил побег? Ты?

Боль была страшной, но на все вопросы он, сжав зубы, от­вечал: «Нет!», «Не знаю!» Его бросили в карцер.

                          КОНЦЛАГЕРЬ ФЛОССЕНБУРГ

Не добившись от Колыбина признания, фашисты перевели его в концентрационный лагерь Флоссенбург. Пленные называ­ли этот лагерь комбинатом смерти.

Здесь Сергея упрятали в бе­тонный влажный карцер. На какие сутки он потерял созна­ние, Сергей не помнит. Очнул­ся от холода на штабеле тру­пов во дворе. Очевидно, его приняли за мертвеца и выбро­сили из карцера. Было темно. Колыбин скатился со штабеля на припорошённую снегом зем­лю и пополз в сторону бараков.

Сил хватило только на то, чтобы поцарапаться в дверь. Она открылась, пахнуло тёп­лым воздухом, и Сергей поте­рял сознание. Смерть снова, в который уже раз, обошла сто­роной Колыбина. Его подобра­ли врачи из лагерного ревира чехи Богдан Шмагель и Новак. Переодев в другую одежду, с другим лагерным номером, они поместили его в лазарет.

...Сергей медленно поправлял­ся. Здоровья и сил прибавляло ещё и то обстоятельство, что с каждым днём с востока все яв­ственнее слышались далёкие раскаты артиллерийской кано­нады. А значит, рядом была и свобода.

Но однажды лагерь вдруг подняли по тревоге. Построили заключённых, вывели за воро­та, погнали по дороге к старым заброшенным каменоломням. Сергей на костылях шёл в са­мом конце колонны. Пот зали­вал глаза, каждый шаг давался с трудом, особенно когда по­шли по железнодорожному по­лотну. Здесь он окончательно выбился из сил и опустился на землю.

- Абшис! - скомандовал один из конвоиров, тот, кто, видимо, был старшим. Приказ этот никому из пленных пере­водить не требовалось: «При­стрели!»

Конвоир подхватил Колыби­на с земли и отвёл его за гу­стые кусты, разросшиеся по обе стороны дороги. Затем вскинул винтовку. Раздался выстрел...

                                  ВОЗВРАЩЕНИЕ

И снова вагон поезда. Только на этот раз он мчится на во­сток, а колеса его радостно вы­стукивают на стыках рельсов одно слово: «Домой! Домой!». На дворе зима, в тамбуре ваго­на было холодно, но Сергей не замечал этого. Он курил одну самокрутку за другой и вспо­минал...

Тогда, в апреле 45-го, конво­ир-чех выстрелил в воздух. А потом махнул рукой в сторо­ну канонады: иди, мол, туда. Добравшись до какого-то заб­рошенного пристанционного са­рая, Сергей двое суток прятал­ся в нем. А потом пришли свои...

В Москве Колыбин несколь­ко дней ждал, пока придёт от­вет на его запрос о месте жи­тельства жены и дочки. Нако­нец адрес получен, и, хотя Сергея должны были положить в госпиталь, он выехал в Горь­кий. Всю дорогу его била нерв­ная дрожь. Неужели не дожда­лась?

Поздним зимним вечером он долго плутал на костылях по прихваченным морозом троту­арам города, пока не добрел до маленького, почти по крышу вросшего в землю домика. За­дыхаясь от волнения, долго не мог поднять руку, чтобы по­стучать. Наконец справился с собой. Казалось, целую веч­ность никто не отвечал на стук. Наконец за дверью раз­дался такой знакомый, такой родной голос:

- Кто там?

- Зина, открой! Это я, Сер­гей!

- Какой ещё Сергей? - спросила Зина, а у самой серд­це оборвалось. Сколько она пи­сала во все инстанции, и ото­всюду один ответ: «Погиб, вы­полняя задание». Не хотела она этому верить, не хотела, но ведь Вася Олейник своими гла­зами видел, как горящий само­лёт врезался в колонну фаши­стов.

- Какой ещё Сергей? — повторила вопрос Зина.

- Колыбин. Твой муж.

- У меня нет мужа. Он по­гиб...

Колыбин похолодел. Ноги у него подогнулись, и он даже не сел, а буквально рухнул на об­леденелое крыльцо.

«Вот и все»,- подумал в от­чаянии Сергей.

И, тут за его спиной раздался скрип двери, он обернулся и в узкой полоске света увидел Зину. Белая, как мел, она не могла произнести ни слова и только тянула к Сергею дро­жащие руки:

- Серёжа!..

img586-КОЛЫБИН С.И. (Копировать)

В этой истории все имена, фамилии, события подлинны. Полтора года пролежал лётчик Сергей Колыбин в госпитале. Зажили его раны. Но с авиа­цией пришлось расстаться на­всегда. И тогда Сергей Ивано­вич стал строителем. Сначала мастером, потом прорабом, инженером отдела ка­питального строительства «Мос­хлебторга».

Подвиг Ко­лыбина высоко оценён: он удостоен высшей награды Ро­дины - ордена Ленина.

orden-lenina-250

Подготовка к публикации - проект “Неизвестная война”
архив Мирослава Хопёрского.

Ночь с 1 на 2 февраля 1945 года

Ночь с 1 на 2 февраля, обычная ночь. До Победы оставалось 97 дней.
В эту ночь на весь мир прозвучали слова «Маутхаузен 20 блок».
Только услышат люди эти слова через много-много лет.
Поистине многолетнее эхо минувшей войны.

img715 (Копировать)

70 лет назад, в ночь со 1 на 2 февраля 1945 года  концлагерь смерти Маутхаузен был разбужен русскими криками "Ура! Вперёд! За Родину"
Крики неслись из расположения 20 "блока смерти", окружённого со всех четырёх сторон каменными стенами с колючей проволокой под током высокого напряжения и пулемётными вышками.
Ударили пулемёты с вышек у 20-го блока.
Их поддержали все сторо­жевые вышки концлагеря.
Огонь был направлен на двадцатый...
До самого рассвета не стихали выстрелы в окрестностях лагеря.
Наутро узники Маутхаузена узнали - бежали 725 советских военно­пленных офицеров смертников, заключённых  "блока смерти".

                      «События этой памятной ночи».
     воспоминания узника Маутхаузена публикуются впервые

События этой памятной ночи всколыхнули население всего лагеря.
Многие слышали ночную стрельбу, крики "Ура!" и думали, что на лагерь напали партизаны или советский десант.
Но выйти из блока было невозможно. Весь двор был оцеплен эсэсовцами
и при малейшей попытке высунуть голову поднималась стрельба из автоматов.
Ночь прошла в тревоге, беспокойстве и полном неведении о происходящем,
но на утро все уже знали о славном побеге и восхищались смелым подвигом товарищей.
С обеда в лагерь уже стали изредка приезжать бауэры на лошадях, и в повозках лежат 1-2-3 трупа. Значит, не убереглись в его усадьбе молодцы. Нашли их и убили. Что они кричали палачам в лицо? Как они бросались на своих убийц и сколько их задушили? Обо всем этом возможно и знает возница, но когда, кому об этом поведает?
К вечеру были и такие повозки, когда на верёвке труп тащился привязанный за ногу, за руку, за голову. Полосатая роба изорвалась в клочья. Тело в грязи и крови. Лица не видно - одно сплошное красно-серое мясо и лишь белые зубы выдают застывшее страдание. У иных ещё сочится кровь, значит, недавно был жив.
Какое жестокое глумление над жертвой.
Видел и трупы, сброшенные в подвал крематория с машины, но они за что-то зацепились, и видно было, как совсем бессознательно тело дрожит в судорогах, корчится, голова силится подняться от гранитной брусчатки, у первой ступеньки в крематорий.
И так я стоял и не был уверен, что от увиденных ужасов мой ум не помрачится и психика не сдаст, тогда дело кончится безрассудным криком, бессознательными действиями и кончится тем, что окажусь рядом с этими мучениками. Но нервы выдержали. Устоял. И всё запомнил и поклялся обо всем рассказать людям.
На следующий день нас погнали на работу. Мы стояли на священных камнях гранитной брусчатки, политой кровью героев 20 блока.
След от этой крови застыл в расщелинах брусчатки от крематория через всю площадь к воротам.
Художник, скульптор, если задумаешь для постамента памятника героям
20 блока брать материал, то не выдумывай и не ломай голову - только брусчатка аппель плаца, политая их кровью.
Они сами кровью своей указали этот материал.
Шли дни... Машины перестали возить трупы. Но если и привозили, то один,
а иногда два. И вот объявили: "Все беглецы 20 блока пойманы".
Трудно было верить.
Не хотелось верить...

бывший узник концлагеря Маутхаузен Георгий Пурвер
 

БЛОК СМЕРТИ - ПОБЕГ

Ночь 2 февраля 1945 года.
В полночь на сторожевых вышках сменились часовые.
В яр­ком лунном свете, усиленном лучами прожекторов, из барака
хо­рошо видны большие, не подвижные фигуры в тулупах и расчехлённые пулемёты на турелях.

В бараке никто не спит. Люди возбуждены. Люди испытывают почти болезненное чувство ожидания. Время тянется долго, уди­вительно долго. Каждая минута томительней часа. Скоро! Скоро прозвучит сигнал.

И 725 непокорённых поднимутся в свою послед­нюю атаку.

Кто выживет из них? Кому посчастливится пройти сквозь огонь пулемётов, пройти по земле, занятой гитлеровцами, к своим войскам или в чешский партизанский отряд? Кто из них увидит любимую, прижмёт к своей груди старушку мать, поднимет на руки сына? Выжившие будут жить ещё лучше, чем жили до войны, сделают ещё больше для своего народа, чем сде­лали до этого дня?

"Ура-а-а! За Родину!"

Русские крики разбудили в ту ночь огромный лагерь Маутхаузен.

Кричали сотни голосов.

Крики неслись из расположения двад­цатого, "изолир-блока", оттуда,
где стоял барак смертников, окружённый со всех четырёх сторон почти трёх­метровыми каменными  стенами с ко­лючей проволокой под током,
пуле­мётными вышками.

Короткие, злоб­ные очереди пулемётов ударили с вышек, окру­жавших
двадцатый. Им ответили все сторожевые вышки лагеря...

Сквозь вой сирены, пулемётную пальбу, кри­ки охранников неслось:

"Ура! За Ро­дину! Вперёд!".

Слышался глухой шум, словно там, за каменными стенами, льётся водопад.
А выстрелы перенеслись за стены, в окрестности лагеря.

Наутро лагерь Маутхаузен узнал — штурмо­вали стены 725 советских военно­пленных офицеров-смертников.
Безоружные, ис­сохшие от голода, босые и полуго­лые, они пошли
в свою последнюю атаку, зная, что им не суждено остаться жи­выми.
Бежали безоружные, штурмуя стены, проволоку под током, прорываясь сквозь пулемётный ливень.

В ту ночь они снова стали солдатами!

img008

сентябрь 1962 года.

Герои блока 20 в редакции газеты «Красная Звезда» г. Москва

слева – направо: Бакланов И.И., Шепетя В.Н., Битюков И.В.,

журналист Юркова А.С., Михеенков А.М., Соседко В.И., Украинцев В.Н.

Подготовка к публикации - проект “Неизвестная война”
архив Мирослава Хопёрского.
Все права защищены.
(с) Мирослав Хоперский, 2013 год.

Письма проекта "Неизвестная война" часть 4

«Нашёлся наш дядя Миша!»

Спустя 67 лет после войны петрозаводчанка узнала судьбу своего родственника, замученного в лагере русских военнопленных в Германии.

На черно-белой фотографии - совсем ещё юный дядя Миша.
Здесь ему нет и двадцати. Белая хлопчатобумажная майка и взгляд, полный юношеских надежд. Худенький паренёк позирует на фоне крыла самолёта - любовь к ним перед самой войной и привела его в лётное училище. Эта пожелтевшая от времени фотография - едва ли не единственное, что осталось в семье Насонковых от старшего сына и брата Михаила Насонкова. Вот так, был человек — и пропал.

Родился Михаил 1 января 1922 года в де­ревне Тресьянка (Шала Пудожского райо­на). Из воспоминаний тех, кто его знал, был он послушным, умным мальчиком, любил учиться. За хорошие успехи в школе пору­чалось Мише подавать звонок в школе. Меч­тал он стать учителем. Но вот потом увлек­ло небо. Михаил с успехом поступил в лётное училище города Воронежа. А потом — вой­на, которая жестоко оборвала все планы.

В июле 1942 года Михаил и его однокурс­ники были направлены на Воронежский фронт. Через несколько месяцев в семью Насонковых пришло извещение: «Ваш сын Насонков Михаил Степанович пропал без вести...».

-Мой папа, Николай Степанович, пы­тался найти брата, но безуспешно, в «Кни­ге Памяти» записано: «Пропал без вести», а в военкомате и в архивах другой информа­ции не было, - рассказывает племянница Михаила Насонкова проректор Петрозавод­ской консерватории Антонина Камирова.

-Имя дяди Миши часто присутствовало в разговорах взрослых, вспоминает дру­гая племянница солдата, Нина Соколова (Нина живёт в Норвегии, с ней мы пообща­лись по скайпу). — Помню, мама, бывало, задумается и вздохнёт тяжело: «Где-то бра­тец мой родимый?».

О том, как умер гвардии лейтенант Совет­ской армии Михаил Насонков и где похоро­нен, его родные оставались в неведении 67 лет. И неизвестно, прояснилась ли бы судьба Михаила Насонкова, если бы четыре года на­зад Нина Соколова не заинтересовалась сво­ей родословной. Искала в Интернете она, ко­нечно же, информацию и о дяде Мише - увы, во Всемирной паутине было все то же, что им, детям, рассказывали и раньше.

За колючей проволокой.

Этот день рождения дочери Людмилы, 14 февраля 2012 года, Нина Соколова запом­нит на всю жизнь. Сидя перед монитором ком­пьютера, Нина в очередной раз набрала дяди­но имя в поисковике на сайте общества «Ме­мориал». То, что там открылось, её потрясло.

-Против имени и фамилии своего дяди я нашла новую строчку с обозначением ко­лючей проволоки, кликнула на неё и чуть не вскрикнула от неожиданности: с левого угла документа, исписанного по-немецки, на меня прямо в упор смотрел наш дядя Миша. Разглядела документ получше: передо мной регистрационная карта военнопленно­го с отпечатками пальцев на ней, с описа­нием роста, цвета волос военнопленного № 139949 и печать с названием лагеря рус­ских военнопленных: Шталаг 326(VI-К) - рассказывает Нина, и глаза её блестят...

И уже в следующую минуту (а ведь было два часа ночи!) Нина послала по телефону SMS-сообщение братьям в Россию: «Я нашла дядю Мишу! Он был в плену. Он там погиб».

За несколько часов работы в Интернете Нина узнала, что эта информация поступила из недавно отрывшихся немецких архивов, что их дядя Миша проходит по проекту «Судьбы советских офицеров». Она долго рассматрива­ла карту и фотографию, пробовала понять не­мецкие записи, а рядом каракули русского переводчика. Потом попыталась найти, что озна­чают некоторые слова, и вышла на сайт «Наша Победа Проект РИА», а затем и на сайт «Шталаг 326 (VI-К)» проекта «Неизвестная война», кото­рым руководит Мирослав Хоперский, сын быв­шего военнопленного того лагеря, в кото­ром был и их дядя Миша. Связалась с Миро­славом, он посоветовал обратиться в общество «Саксонские мемориалы» в Германии.

НАСОНКОВ М.С.-01

«Номер 139949—это наш Миша».

-Жутко думать, что последние два года своей короткой жизни слышал Миша обра­щение к себе не по имени, данному ему на­шей ласковой бабушкой Натальей, и не по фамилии, унаследованной от нашего деда, Степана Ивановича, а по номеру 139949, присвоенному ему в лагере для военноплен­ных, - вздыхает Нина.

От Мирослава Хопёрского она узнала о тра­гической судьбе дяди Миши и его последних днях. 22 июля 1943 года после кровавой бой­ни под селом Кантемировка Воронежской об­ласти Михаил Насонков был взят гитлеровца­ми в плен. Лагерь, куда был доставлен военно­пленный Насонков, находился в малолюдном местечке Форелькруг общины Штукенброк неподалёку от голландской границы. Орга­низован он был в 1939 году и первые годы пополнялся пленными из Польши, Бельгии, Франции. В 1941 году туда поступили пер­вые русские военнопленные, и он постепенно превратился в лагерь только для русских, в не­воле ожидающих решения своей судьбы.

Пунктуальные охранники регистрировали все: цвет глаз и волос заключённого, рост, от­печатки пальцев, профессию, звание в армии, имя отца и жены. Какая цель была в этом?

Шталаг 326 (VI-К) был настоящей фабрикой смерти. За четыре года войны здесь погибло более 65 тысяч русских. Потехи ради охранники забивали людей палками, травили соба­ками, пытали, расстреливали. Непосильный труд и голод ослабляли здоровье. Антисани­тарные условия приводили к частым вспыш­кам эпидемий дизентерии и туберкулёза.

Вот и Михаил Насонков, значится в его ре­гистрационной карточке, умер

6 сентября 1944 года от туберкулёза.

Ты не один.

Весть о том, что спустя 67 лет нашёлся- таки пропавший без вести в лихолетье Ми­хаил Насонков, в одночасье облетела всю его большую родню в Петрозаводске, Костомукше, Пудоже, Апатитах...

-Теперь мы знаем, что прах нашего дяди Миши покоится в далёкой Германии, в Зем­ле Северного Рейна, орошённой и нашей, насонковской кровью, - говорят племянники солдата.

Этой осенью Нина Соколова вместе с двою­родной сестрой Антониной Камировой со­бираются побывать на месте лагеря Шталаг 326, положить живые цветы на Братскую мо­гилу, помянуть гвардии лейтенанта

Совет­ской армии Михаила Степановича Насонко­ва на месте его последнего упокоения.

Сестры, сами уже имеющие взрослых детей, до сих пор переживают долгожданную новость:

-Смотрим на фотографию дяди Миши с дощечкой в руке, и хочется подбодрить этого мальчика: «Не бойся, Миша, мы наш­ли тебя! Ты теперь не один». Вот так спустя 67 лет после Великой Победы наш дядя Миша как бы вернулся домой.

Родные солдата очень просили написать: у кого близкие не вернулись с той страшной войны, не теряйте надежду. Наберите в по­исковой системе объединённую базу данных ЦАМО РФ «Мемориал» - немецкие архивы открылись не так давно...

Николай Степанович Насонков всю жизнь искал брата. И о том, что он нашёлся, успел узнать перед своей недавней кончиной.

Опубликовано в газете «Петрозаводск» 3 мая 2012 года № 18(1140)автор Ольга МИММИЕВА

ВОЛОДЯ - ЖУРНАЛИСТ

DSC07239 (Копировать)

13 апреля 2012 года в Центральном доме журналиста проходили заключительные мероприятия Национального Медиафорума  "Святая Память".

Я приехал пораньше, приехал, чтобы постоять у памятника журналистам Великой Отечественной войны. Постоять и вспомнить Володю -журналиста.

Шёл весенний дождь, временами слабый, а временами сильный.
А я стоял и стоял под дождём у памятника, рядом шумел Новинский
бульвар, но мои мысли были в далёком феврале 1945 года.

Когда много работаешь с документами, глубоко проникаешь в тему, кажется, что ты сам становишься участником описываемых событий.
Мне часто снится один и тот же сон: перед глазами вновь и вновь встают серые мрачные стены "блока смерти" концлагеря Маутхаузен, тесный дворик, пулемётные вышки, барак набитый военнопленными офицерами и Володя-журналист, рассказывающий свои повести.

И сквозь сон я отчётливо слышу его слова, обращённые к поколению, живущему после войны:
" Расскажите, напишите, не забудьте нас, найдите адреса родных, сообщите".

И я снова и снова сажусь за компьютер, подключаю интернет и продолжаю кропотливую работу по поиску пропавших без вести.

Хочу рассказать о Володе-журналисте, о котором я узнал из личных бесед и воспоминаний выживших участников побега из "блока смерти", а также  из архивных документов.

…Этого человека, в очках в темной оправе, знали в "блоке смерти" все
и говорили, что он окончил в Ленинграде факультет журналистики, был на фронте корреспондентом, поднял бойцов в атаку, когда командир был убит. В том жестоком бою корреспондент был ранен, пленён. Все звали его Володя, хотя настоящего имени и фамилии никто не знал.

Как подготовить к восстанию, к побегу не одного, не десять, 30,50 человек, а 700, как быть со штубендистами? Куда, в каком направлении бежать. В какой час начать штурм стен и трёх пулемётных вышек?
Чем вооружиться?

- Надо пропагандировать среди людей план побега, - предложил подполковник Власов, но делать это умно, очень осторож­но, чтобы не вызвать никакого подозрения.

Лучшим пропагандистом оказался журналист.

В мучительно долгие часы пребывания на свежем воздухе, чтобы скоротать время, отвлечься от горьких мыслей и как-то заглу­шить чувство голода, журналист пересказывал книги. И пересказывал так мастерски, что слушавшие его забывали в эти ми­нуты про лагерь, про сторожевые вышки, глядевшие дулами крупнокалиберных пулемётов.

Но как рассказывать в бараке, где ночью вслух говорить запрещено!
"Надо так повести дело, чтобы сам блоковой разрешил нам это "развлечение ", - говорил Власов.

И вскоре такой случай представился. В рождественский вечер блоковой раз­решил узникам зайти в барак пораньше. "Это наш большой празд­ник" - объявил он через Мишку-татарина, объясняя своё снисхождение.

И вот по знаку Власова с блоковым уже ведутся пе­реговоры – "Не позволит ли он отметить большой христианский праздник и русским? Как отметить? Да один из заключённых расскажет какую-нибудь книгу".

Не подозревая ничего опасного блоковой разрешил.

Ночь за ночью узники пережили все приключения графа Мон­те-Кристо, страдали вместе с Анной Карениной, с волнением вни­мали строкам письма Татьяны Лариной, слушали строки Маяков­ского, и в напряжённой тишине было слышно, как бьются сердца.

А потом журналист стал рассказывать свои повести, ещё ни­где не напечатанные, лишь впервые публикуемые устно в "блоке смерти".

Это были не обычные повести. Герои их – советские моряки, неизменно оказывались в гитлеровском концлагере и го­товили дерзкий побег.
И лагерь тот, и барак так напоминали Маутхаузен и "блок смерти", словно журналист написал свою по­весть о них.

... Душно и тесно в маленьких штубах, в помещении разме­ром 8 на 10 метров набивается по 200-350 человек. На ночь штубендисты заливали пол водой, люди ложились прямо в воду, стояли на коленях, головой к стене, на него сверху ещё один, ещё один. От тел идёт пар, испарение как в бане.

Но когда журналист страстно повествует о моряках, люди не замечают ни промозглой сырости, ни ужасающей тесноты. Они за­хвачены мужеством тех, кто вот так же как они оказался в "блоке смерти". Журналист подробно описывает их побег и всем становится ясно, что он советует, как надо со­вершить побег из "блока смерти". И едва умолкает рассказ­чик, слышатся восхищённые возгласы: "Вот это да! Вот так и нам надо действовать. Вот и нам можно попробовать, только силы надо собрать".

Эти разговоры слышат и Шепетя, и Битюков, и Усманов, и Фурсов и сердца их все больше наполняются уверенностью в задуманном. Необычный метод пропаганды удался, слушатели отлично понимают, какую книгу им читает журналист. Не случайно, лежащий рядом с Битюковым молодой высокий, крепкий лётчик убеждённо говорит: "И попробуем. Лучше раз умереть в бою, чем ждать пока блоковой тебя повесит". Этот лётчик выделяется своей особой, не скрываемой нико­гда ненавистью к гитлеровцам. Ненависть к врагу прорывается во всех его словах, жестах. Когда эсэсовцы приходят в барак, не удерживай его постоянно капитан Шепетя, то он бы бросился на них - один-на-один.

"Повести" журналиста будоражат умы и сердца, и только глубокой ночью люди забываются в тяжёлом, не приносящем об­легчения сне.

  

Володя не сможет опубликовать свои повести, он был сражён пулемётной очередью при штурме стены "блока смерти"…

  

Фашисты Маутхаузена надеялись похоронить тайну "блока смерти".
Узники, встречая свой последний час за мрачными каменными стена­ми, страстно мечтали - хотя бы один выжил, хотя бы один из них встретил конец войны и рассказал на Родине обо всем, как они боролись, что они переживали и вынесли...

  

" Об одном прошу тех, кто переживёт это Время – не забудьте!
Не забудьте ни добрых, ни злых.
Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за Вас.
Придёт день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю.
Я бы хотел, чтобы все знали – не было безымянных героев, а были люди,
которые имели своё имя, свой облик, свои чаяния и надежды.
И муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чьё имя войдёт в историю.
Пусть же павшие будут близки вам, как друзья, как родные, как вы сами.
Люди! Я любил вас. Будьте бдительны".

            Юлиус Фучик
 
" Репортаж с петлёй на шее"

  

Copyright © 2012 Мирослав Хоперский
                  
проект "Неизвестная война"

ПРОЕКТ "НЕИЗВЕСТНАЯ ВОЙНА"

70-летию Великой Победа посвящается Проект «НЕИЗВЕСТНАЯ  ВОЙНА».    Вот и настал на Земле день, «когда настоящее стало прошедшим», когда люди XXI века говорят о Великом Времени и неизвестных героях, творивших историю.… Не было неизвестных героев. Была неизвестная война. О ней не передавались сводки боевых действий . Не отдавались Приказы Верховного Главнокомандующего. Не вручались ордена победителям. Не спешила фронтовая почта доставить треугольник «Ваш сын…», «Ваш дед….», «Ваш отец…». На эту войну не поставляли свою продукцию авиационные  и танковые заводы, не плавили сверхплановый металл и не добывали уголь «В Фонд обороны» фронтовые молодёжные бригады. Россия не объявляла на этой войне долгожданный и выстраданный День  Победы. И не имеет и сегодня морального права на его провозглашение. Ибо с этой неизвестной войны ещё не вернулся последний Солдат. Их было 11 миллионов. 11 миллионов томившихся за колючей проволокой «городов смерти» - лагерей, опутавших землю Европы в 30-40 г.г. ХХ века. 11 миллионов заживо сожжённых , расстрелянных , встретивших свой последний земной час на виселицах, в газовых камерах, в лабораториях  нацистских медиков, творивших свои опыты на подневольных, в недрах каменоломен , в опасных дорогах побегов. Их было 11 миллионов население немалого государства, сметённого с лица Земли «силой без морали». У граждан «Городов смерти », не было имён, фамилий, воинских званий. Их заменяли скупые, наштампованные в годы подготовки  ко Второй Мировой миллионами штук, алюминиевые бирки на шнурках – на шею, номера на полосатых куртках. Нацизм рассчитал отнять у них всё: жизнь, их труд, их волосы, зубы, даже  пепел их тел – скелетов, тоннами копившийся в черных печах крематориев. Нацизм ставил их на колени. Но глаза незрячие открывают они. Но в крови горячечной восстают они. Поднимаются изо рвов безымянных могил. Стучатся в Память нашу. Почти каждый день я получаю письма: «Помогите», «Не встречалась ли Вам фамилия?», «Что известно Вам о …». «Во время войны всю нашу семью, за то, что отец был политруком ,немцы четыре раза водили на расстрел. Неужели погибли все люди, которые знали моего отца?». (Латвия, Рига.) «Об отце я помню только: он был высокого роста. Носил фуражку. Когда приходил с работы на обед, подбрасывал меня на руках высоко – высоко …». (Алла Садовая, Украина, Ялта) Им, в основном воинам первых лет Великой Отечественной, годов трагически тяжелейших, выпала доля войны в двойном размере. Весна Победы – май сорок пятого, неповторимый и незабываемый. Возвращались на восток – на Родину эшелоны фронтовиков. Паровозы, вагоны в плакатах: «Встречай Родина – мать» победителей, в цветах. В вагонах (чаще товарных) песни, переливы гармоник, а то и  трофейных аккордеонов. На каждой станции оркестры, флаги, жаждущие  толпы вдов, детей, стариков. «А мой не здесь ли?». А те, кому выпало испить до дна горькую чащу «бывших пленных», и не могли в страшном, тревожном военном сне подразумевать, какие послевоенные годы уготованы им на родной земле. Трибуналы…Трибуналы… Трибуналы… Конечно, военным преступникам, изменившим присяге и стране, не могло быть прощения. Но уж слишком рьяно, с широким вихрем размаха опустила «Фемида» свой  карающий меч на головы вернувшихся из плена. Шли…Шли…Шли… эшелоны и пароходы на «планету» Колыму, в северные лагеря Урала, Инты, Воркуты, Печеры. Суды творились скорые, и очень, к великому сожалению, далеко не всегда  правые. …Погибнет в Колымском лагере от «сердечной недостаточности»  Игорь Захарко. Совершивший побег из плена, добравшийся до партизан, ставший командиром батареи в партизанском соединении на Украине. А его мать – старая учительница умрёт в нищете, с ярлыком «мать офицера изменника Родины».. …Опухнут ноги – после восьмимесячного пребывания в камере                              Военной прокуратуры СКВО на Будёновском проспекте Ростова-на-Дону– Василия Подлесного. Капитана авиации. Совершившего побег из плена и создавшего чешский партизанский отряд «Русского лётчика Василя». … Босая, в арестантской робе чистила коровник в глухомани степного Казахстана маленькая, тихая, беззащитная Вера Максимовна Никитина, её муж командир VI кавалерийского корпуса генерал-майор Иван Семёнович Никитин, организатор первой подпольной организации  сопротивления в лагерях советских  военнопленных в Германии. В январе 1942 года он был расстрелян в тюрьме гестапо. «Ваня не мог быть предателем, - тихим голосом, глотая слезы, говорит Вера Максимовна,- мы дружили с детства, мы жили на одной сельской улице»… С неизвестной войны, о которой я рассказываю, возвращаются и сегодня. Возвращаются спустя почти 70 лет, после последних залпов Великой отечественной. Возвращаются непокорённые. Возвращаются, чтобы занять своё место в строю Победителей. Возвращаются, неся нам сквозь годы правду о войне, правду о себе. Возвращаются и будут возвращаться, вопреки всем грязно трусливым потугам любителей «переписать историю Великой Отечественной». Если дерево оторвать от его корней, оно погибает – исчезает с лика Земли  бесследно. Когда народ утрачивает свои корни – Память свою - он погибает. Но это – только начало большого похода, имя которому: «Вернуть  в строй» пропавших без вести. Нет безымянных героев. Были наши деды, прадеды, отцы, братья, сестры, родные. Дорогие читатели! Я очень рассчитываю на вашу помощь, Ваше участие, Ваши советы. Пусть, наконец, будет обнаружен холмик, на который в День Поминовения  родные смогут возложить цветы, возжечь свою свечу Памяти, поплакать и  мысленно обратиться: «Мой родной, незабвенный». Когда умирает один человек – умирает все человечество. Вернём же в духовную нашу жизнь достойных Бессмертия. Сайты проекта «Неизвестная война»: http://unknown-war.livejournal.com/ http://its-unknown-war.blogspot.com/   Google translator