Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

По следам "Охоты на зайцев в округе Мюльфиртель"

                             



15 лет назад  после пятидесятилетнего молчания люди в австрийских сёлах  начали заниматься историей «Охоты на зайцев в округе Мюльфиртель». Об этом свидетельствуют памятники.
Это была долгая борьба местных политических и общественных деятелей, поскольку местные фашисты и их дети до сих пор там живут и об этом говорить не хотели.

Три недели продолжалась садистская акция под названием
«Охота на зайцев в округе Мюльфиртель».
Для подсчёта количества жертв – число бежавших смертников 419 должно было сойтись – трупы свезли в деревню Рид ин дер Ридмарк и свалили на заднем дворе местной школы. Подсчёт жертв осуществлялся путём зачёркивания нарисованных мелом  палочек.
В мае 2001 года по инициативе австрийских социал-демократов в деревне Рид ин дер Ридмарк в четырёх километрах от Маутхаузена  ставшей эпицентром данной трагедии, был установлен памятник в честь 410 зверски убитых в данной местности советских военнопленных офицеров. Памятник представляет собой обелиск с зачёркнутыми палочками, как это и имело место при подсчёте жертв «Охоты на зайцев в округе Мюльфиртель» – только несколько палочек внизу на памятнике остались не зачёркнутыми.
Памятник расположен прямо перед церковью.


101 (Копировать)

102 (Копировать)


Монумент в Галлнойкирхене.
У монумента депутат горсовета Галлнойкирхена Руперт Хубер, который более 10 лет боролся за установку памятника жертвам 20-го блока.
На месте памятника расстреляно около 15 беглецов.

103 (Копировать)

104 (Копировать)


В городе Прегартен нет памятника, но тоже есть память об узниках
20-го блока.
В местной церкви художник Херберт Фридль установил перед традиционными картинами  "Крестный Путь" стеклянные панели с надписями.
Эти надписи без сомнения намекают на события в феврале 1945 года
"Тупо смотреть не является христианским поведением"
(Stumpfes Zuschauen ist keine christliche Haltung).

"Дело не в том, что мы узники дело в том, что мы не сдались"
(Es geht nicht darum, dass man gefangen ist, es geht darum,
dass man sich nicht ergibt)

105 (Копировать)

106 (Копировать)


В сельском поселении Швертберг были самые жестокие события после побега, владелец магазина продуктов Леопольд Бембергер,  расстрелял семь беглецов во дворе ратуши – именно там сегодня находится памятник.
107 (Копировать)

108 (Копировать)

«Mühlviertler Hasenjagd»

         «Mühlviertler Hasenjagd»   
«Охота на зайцев в округе Мюльфиртель».
Но не прошло и получаса с момента начала побега, как комендант Маутхаузена штандартенфюрер СС Цирайс прибыл в комендатуру лагеря
и в течение короткого времени организовал преследование смертников. Поскольку собственных сил СС был явно недостаточно для погони за такой массой беглецов, Цирайс передал руководству местной жандармерии  приказ:
«Сегодня ночью около от 800 до 1000 заключённых бежали.  Следует немедленно уведомить фольксштурм и жандармерию, которые должны
немедленно начать поиск всеми доступными средствами. Заключённые частично вооружены и возможны грабежи, при задержании  безжалостно использовать личное оружие. Схваченных беглецов привозить обратно в лагерь только мёртвыми».
Бургомистры всех окрестных населённых пунктов собрали на сход местное население, где объявили бежавших опасными преступниками, которых нельзя брать живыми, а нужно уничтожать на месте.
На поиски смертников были мобилизованы фольксштурм (народное ополчение), члены нацистской партии и беспартийные добровольцы из местного населения, гитлерюгенд, добровольные пожарные дружины.
Так как многие из этих добровольных преследователей и большинство эсэсовцев были страстными охотниками, а своих жертв они людьми не считали, то данная акция получила цинично-шутливое название
«Mühlviertler Hasenjagd», что переводится с немецкого как
«Охота на зайцев в округе Мюльфиртель».
Как она происходила, описал местный жандарм Йохан Кохоут:
«Люди были в таком азарте, как на охоте облавой. Стрелялось во все, что двигалось. Везде, где находили беглецов, в домах, телегах, скотных дворах, стогах сена и подвалах, их убивали на месте. Снежный покров на улицах окрасился кровью».
Сам процесс охоты на людей продемонстрирован в фильме австрийского режиссёра Андреаса Грубера «Охота на зайцев», вышедшем в свет в 1994 году.


img917 (Копировать)

 
Хотя режиссёр и не показал в фильме наиболее одиозные зверства «охотников» на русских военнопленных, однако в документальном приложении к фильму, содержатся свидетельства очевидцев, которые утверждают, что это была не нормальная охота с ружьями «как на зверя». Многих беглецов, особенно пойманных живыми,  не расстреливали, а забивали насмерть подручными средствами самым жестоким образом.
Как свидетельствуют документы архивов: «…Трупы остались лежать там,
где людей убили. Кишки и половые органы были выставлены на всеобщее обозрение...
«..Жена одного фермера услышала вечером шорох в хлеву для коз.
Она привела своего мужа, который вытащил беженца из его укрытия. Фермер сразу же ударил этого человека ножом в шею, и из раны хлынула кровь. Жена фермера прыгнула к умирающему и дала ему ещё пощёчину перед смертью...».
Один из свидетелей в документальном приложении к фильму обмолвился, что он был четырёхлетним ребёнком, когда на его глазах его земляки убили одного русского, сказав ему при этом, что «это нелюди».

В архивах сохранились документы с описаниями целого ряда зверств местного населения над беззащитными узниками.

Сохранились также показания местных жителей о том, что много эсэсовцев, участвующих в преследовании беглецов не были немцами, они говорили на
украинском языке и отличались необыкновенной жестокостью.

Две недели продолжалась садистская акция под названием «охота на зайцев». Для подсчёта количества жертв, трупы свозили в деревню Рид ин дер Ридмаркт в четырёх километрах от Маутхаузена и сваливали на заднем
дворе местной школы.
Подсчёт жертв осуществлялся путём зачёркивания на школьной доске нарисованных мелом палочек. У нацистов счёт не сошёлся.  Несколько палочек остались не зачёркнутыми.
Известны имена этих девяти советских военнопленных из блока смерти, которым удалось спастись.
Большинство счастливчиков спаслось без
помощи местного населения, которое в большинстве случаев, если не само убивало их на месте, то сразу выдавало эсэсовцам.

Двоих советских военнопленных - Михаила Рыбчинского и Николая Цемкало спасла у себя мужественная австрийская женщина Мария Лангталлер, четверо сыновей которой находились в то время в рядах Вермахта на фронте. Она потребовала у членов своей семьи не выдавать несчастных СС и с риском для собственной жизни, поскольку СС и фольксштурм обыскивали все дома местных жителей, прятала их у себя в доме на хуторе Винден до конца войны. Её подвигу посвящена книга австрийского журналиста Вальтера Коля «Тебя тоже ждёт мать» („Auch auf dich wartet eine Mutter“).

IMG (Копировать)

1945 год после освобождения
слева на право: Alfred Langthaler, Николай Романович Цемкало,
Anna Langthaler (Hackl), Josef Langthaler, Михаил Львович Рыбчинский
сидят: Maria Langthaler, Johann Langthaler, Maria Langthaler.

КУБИНКА 9 МАЯ 2013 ГОДА

Фоторепортаж посвящается светлой памяти моей тёщи Зинаиде Васильевне, участнице трудового фронта, она умерла 9 февраля 2013 года.

DSC08120 (Копировать)

DSC08122 (Копировать)

DSC08127 (Копировать)

DSC08131 (Копировать)

DSC08133 (Копировать)

DSC08139 (Копировать)

DSC08141 (Копировать)

DSC08142 (Копировать)

DSC08144 (Копировать)

DSC08146 (Копировать)

DSC08149 (Копировать)

DSC08157 (Копировать)

DSC08159 (Копировать)

DSC08165 (Копировать)

DSC08168 (Копировать)

DSC08175 (Копировать)

DSC08180 (Копировать)
                                         Ветераны Кубинки

DSC08182 (Копировать)

DSC08186 (Копировать)

DSC08188 (Копировать)

DSC08189 (Копировать)

DSC08192 (Копировать)

DSC08194 (Копировать)

DSC08197 (Копировать)

DSC08200 (Копировать)

DSC08201 (Копировать)

DSC08206 (Копировать)

DSC08208 (Копировать)

DSC08216 (Копировать)

DSC08217 (Копировать)

DSC05971 (Копировать)
Зинаида Васильевна, моя теща, участница трудового фронта,
умерла 9 февраля 2013 года.

Светлая память!

Записки кавалериста. Глава 12.








Записки кавалериста
6-го кавалерийского казачьего корпуса имени И.В.Сталина
июль 1941 года

На небольшой станции Белая Подляска шли погрузки военно­пленных в вагоны. Лающий крик висел над станцией. Казалось, что кроме фашистских оккупантов ни кто не живёт на этой без­людной станции. Колонна военнопленных, где были генералы, и их ближайшие товарищи располагалась возле выходной будки, ожидая погрузки. Через каждые десять метров вокруг колонны стояли автоматчики. Солнце поднялось уже высоко и нещадно обжигало головы и лица голодных людей. Во рту ещё не было ни росинки.

Но вот за высоким забором станционной выходной будки показалась головы девушки и совсем маленького - лет 7-ми мальчика. Лица их выражали глубоко сочувствие. Открыв высокую калитку, мальчик вышел из двора и, обогнув дощатый забор и подав какой-то непонятный знак, исчез среди зелёных деревьев.
Из-за высокого забора, вместе с головой девушки теперь показалась ещё голова женщины.
"Прочь! Прочь! Прочь!" - кричали конвойные сол­даты.
Головы то скрывались, то обратно появлялись над кромкой забора.
"Вот она Польша, - оскорблённая и униженная врагом",- проговорил тихо генерал Никитин, следя за польскими женщинами. В эту же минуту плеск живительной влаги зашелестел сзади. Обернувшись Степнов увидел того самого мальчика стоящего среди пленных с ведром воды.
"Пейте панове, я ещё принесу",- с типичным польским акцентом спокойно говорил мальчик. Он нагибался, черпая кружкой воду и подавая её в протянутые дрожащие руки жаждущих людей. Льняные, отливающие блеском кудряшки, обрамляли высокий лоб мальчика, из-под которого смотрели светлые глаза. В эти мгновения, этот маленький мальчик-герой, казалось, представлял, перед попавшими в беду советскими людьми, всю многострадальную Польшу, протягивающую руку помощи и дружбы своему великому соседу.
”Пшёл прочь!"- закричал ефрейтор. Один из немецких конвойных, заметил мальчика среди военнопленных. Остальные караульные отвернулись, сделав вид, что не замечают ничего особенного.
"Пшёл! Пшёл!" - бушевал ефрейтор.
"Я юж скинчав!"- проговорил мальчик, дерзко блеснув глазами в лицо выслуживающемуся ефрейтору.
" Неси ещё! " - крикнул мальчику старый солдат из конвоя.
"Зараз бенде!"- улыбнувшись, проговорил мальчик и через несколько минут снова появился с ведром воды. Пристыженный безмолвием своих товарищей ефрейтор успокоился. И тогда из-за высокого забора в колонну полетели куски хлеба, варёная картошка, соль, завёрнутая в газету с последними известиями о тяжёлых боях в районе Смоленска.
"Кажется, уже начинается крепнуть наш сплошной фронт",- заметил Степнов, прочитав отдельные крикливые сообщения немецких газет.
"Иначе быть не может",- проговорил внимательно слушавший Степнова генерал Алавердов. Никитин сидел рядом и внимательно наблюдал как уже во всех колоннах польские подростки и девушки поили водой советских военнопленных, делились с ними куском хлеба.
"Будет время, когда нас, наверное, уже не будет в живых, любопытный историк ещё и ещё раз зафиксирует подтверждение большой дружбы простого польского народа с нашим народом",- проговорил он многозначительно.
Уже когда, ощетинившись автоматами и пулемётами, эшелон проходил высокую будку, из её двора поднимались многие руки польских друзей.
А над всеми ими, поднявшись во весь рост, стоял белокурый мальчик.
Поезд, все быстрее набирая скорость, рвался на запад. Перед глазами возникали и быстро убегали назад лёгкие постройки, красивые железнодорожные станции, хутора и местечки, утопающие в зелени.
Но мертвенно-бледной была эта красота. Большая страна - Польша, её жизнерадостный и трудолюбивый народ, подобно улитке, скрывшись в собственную скорлупу, казалось, не жил, а существовал, глубоко ненавидя своих поработителей. Поезд мчался почти без остановок. Там, где было много людей, из окон вагонов, на обрывках газетной бумаги, на лоскутах белья летели записки с бодрыми словами: -
"Мы победим! Враг уже задыхается и будет разбит!"
Лучиками доброй надежды врезались эти ободряющие слова в сознание каждого поляка. Когда колеса вагонов застучали на стыках огромного железнодорожного моста через Вислу, солнце только взошло. Его косые лучи отбрасывали далеко в реку длинные тени высоких пирамидальных тополей и переливались перламутром в стремительных водоворотах реки. Пустынен был берег вокруг. Только часовые с автоматами сонно шагали между рядов и валунов колючей проволоки предмостных укреплений.
А на высоком западном берегу Вислы, увенчанная остроконечными шпилями костёлов и куполами православных церквей, - лежала раненая красавица Варшава. Поезд, воровато останавливаясь, медленно вползал в го­род. Он был похож на чудовищного дракона, увозившего в своё логово украденные им жизни людей. А люди, у которых, казалось бы, все уже было потеряно, с ужасом смотрели на израненный го­род, на руины кварталов и изуродованные памятники и скверы.
Чаша великого гнева и беспредельной ненависти к врагу переполнила их сердца.
Все дальше и дальше на запад.
Но вот и логово фашистского зверя – Германия.

За окнами замелькали педантично прибранные станции и полустанки. Поодаль, куда вели аккуратно прибранные, обсаженные плодовыми деревьями дороги, сквозь зелень деревьев, просматривались островерхие черепичные крыши деревень с обязательной кирхой посредине. А дальше, на пологих склонах, чётко проектировались безукоризненно ровные ряды копен скошенных хлебов. Но не на крупных вокзалах, где умышленно, казалось, задерживался поезд, не на маленьких остановках, где проезжали, со всеми рядом с поездом, немецкие крестьяне, впрягшие в арбу рядом - коня и корову, - нигде зрелище привезённых измождённых пленных не вызывало восхищения. Только какой-нибудь подхалимствующий бюргер, в шовинистском угаре, прохаживаясь вдоль эшелона военнопленных и посматривая - видит ли его начальство, выкрикивал иногда - "Большевистская зараза!"
"Проходи дальше фашистская гадина!"- высказался кто-то из военнопленных на чистом немецком языке, одному такому бюргеру.
Как ужаленный, брызгая слюной, бюргер остервенел.
"Стрелять их до одного! - кричал он. - Большевистской заразы нам не надо!"
Около вагона, откуда бюргер услышал отповедь, собрались несколько солдат.
"Кто кричал?!" - спрашивал разъярившийся фельдфебель, стреляя вверх из револьвера. И когда дело дошло до того, чтобы отцепить вагон, поезд тронулся. Солдаты, подхватив винтовки, побежали к своему вагону.
После этого инцидента поезд меньше останавливался и все больше петляя уходил вглубь Германии.
В первых числах августа поезд остановился на небольшой станции в широкой долине. Рядом с аккуратно прибранной станцией по обеим сторонам дороги, ведущей в долину, громоздились здания небольшого городка. На небольшом белом щите надпись "Hammelburg".
Когда военнопленных выгрузили из вагона, жители города увидели ужасное зрелище.
Рядом с вагонами на платформе пакгауза, сгружали мёртвых людей.
Их складывали штабелями и накрывали брезентом, чтобы ночью увезти отсюда.
"Уходи! Прочь!” - кричали в ярости солдаты, отгоняя толпившихся вокруг станции местных жителей.
Военнопленные строились в колонны и вытягивались по шоссейной дороге, которая пересекая у самого города мост через небольшую реку, уводила через долину в высокое нагорье. Измученные в пути без воды и пищи военнопленные шли, едва передвигая ноги. Уже никакие окрики и угрозы расстрелом, со стороны конвоя, не могли заставить людей идти быстрее. Нещадно палило августовское солнце, мутнело в голове. Степнов вместе со старшим лейтенантом Горским поддерживали под руки совсем ослабевшего генерала Никитина, капитаны Иванов и Поносов помогали идти Алавердову. Едва передвигая ноги, рядом со Степновым шёл полковник Орловский. Кавалер ордена Красное Знамя, одиннадцать раз раненный в гражданскую войну, Иван Илларионович Орловский, указав на жителей Хаммельбурга проговорил:- "А все-таки, Никодим Дмитриевич, они не похожи на победителей".
"Вся их страна не похожа на страну победителей, - отозвался Никитин на слова Орловского. Немцы прячут глаза перед той страшной ответственностью, которую взвалил на них фашизм",- добавил генерал.
"И, тем не менее, им придётся отвечать за все содеянное",- проговорил Алавердов.
А между тем, за занавесками открытых настежь окон стояли окаменелые немецкие женщины. Охваченные ужасом они смотрели на едва живых скелетов, медленно двигающихся перед их глазами, падающих, вновь встающих и при поддержке товарищей снова двигающихся вперёд.
Что ждало этих людей там высоко в горах, где издавна был военный лагерь, где ещё в первую мировую войну погибло столько русских военнопленных!?
А колонны все шли и шли, преодолевая крутой серпантин серой дороги. Вот уже оставшийся позади Хаммельбург, казался далёким общим замком, который обрамляла светлая лента реки, а конца дороги, вьющейся вперёд в горы всё нет. Иссякли последние силы. Но вот дорога пошла ровней и за поворотом влилась в широкую улицу чопорного городка. Двухэтажные дома стояли безукоризненными рядами и навевали мир и уют этого укромного уголка. Только бело-чёрный полосатый шлагбаум и будки с орлом для часового, говорили о том, что здесь расположен военный городок.
Ещё дальше вглубь черты военного лагеря ещё больше обозначались.
Провис внизу, в котловине, за приземистым и уютным офицерским казино увитым плюшем виднелись жёлтые деревянные бараки, сплошь опутанные колючей проволокой. В одной из загородок видны были пленные французы, которых можно было опознать по их защитному обмундированию. А далее внизу копошились в своих серо-сизых кителях пленные сербы.
Офлаг XIII-Д. Хаммельбург.

Подготовка к публикации - проект “Неизвестная война”
архив Мирослава Хопёрского.
Все права защищены.
Мирослав Хоперский, 2012 год.

Записки кавалериста. Глава 10.

Записки кавалериста
6-го кавалерийского казачьего корпуса имени И.В.Сталина
июль 1941 года

Вокруг Никитина было несколько командиров из его штаба.В ближайшее же время каждый получил задачу. Тщательно выбира­лось место для предстоящей атаки.
Нужно было организовать и провести в жизнь задуманное. Но совершенно неожиданно, на сле­дующий же день, началась погрузка военнопленных. Под ударами прикладов
военнопленных офицеров грузили в огромные грузовые автомашины "Бюсинги".
В кузове машины пленные должны были лечь и не двигаться.
Малейшее неповиновение - расстрел. Через два дня генерал Никитин и Степнов, оказались в лагере военноплен­ных Белая Подляска.
Огромное поле лагеря Белая Подляска, об­несённое колючей проволокой, было изрыто ямами, в которых ютились измученные люди. По лагерю шныряли подозрительные типы, выискивая комиссаров и евреев.
На следующий день, вечером, в лагерь привезли больного и измождённого генерал-майора Алавердова.
"Здравствуйте товарищи!"- проговорил Алавердов, опускаясь в ямку, где лежали Никитин, Степнов, Поносов, Горский и другие командиры, окружавшие генерала Никитина.
Бодрое приветствие и близкое сердцу слово "товарищ” - звучали в устах генерала Ала­вердова, как пароль верности Родине. Генералы знали друг дру­га давно, знал Алавердов и Степнова
ещё по службе в Закавказье.
"Положение наше незавидное, товарищи, - бежать нужно",- высказал без обиняков своё мнение Христофор Николаевич Алавер­дов генералу Никитину и Степнову. В глазах Алавердова
светилась решимость и не сгибаемая вера в победу Красной Армии.
"Согласен с тобой, Христофор Николаевич. Нужно только, чтобы ты немного отошёл.
- Уж больно ты плохо выглядишь",- за­метил Никитин.
"А я на четвереньках на восток к своим согласен лезть",- серьёзно отозвался Алавердов.
Медленно тянулись мучительные и голодные дни.
"Нужно, чтобы наши ближайшие товарищи пошли по лагерю, в ямки, - к нашим бойцам.
- Пусть каждый боец знает, что победа, все равно будет наша. Не может победить фашизм
свободный на­род, которому Гитлер готовит рабство", - с воодушевлением про­говорил однажды Алавердов.
"Это верно, - не может фашизм победить страну, в которой восторжествовал передовой строй",- подтвердил Никитин слова Алавердова.
"Мы пойдём Иван Семёнович, - пойдём по всему лагерю и будем говорить людям то, о чём вы с генералом Алавердовым ска­зали нам",- с волнением высказался Степнов.
"Да это надо, товарищи. Я вижу в этом нашу главную и священную задачу",- подтвердил генерал Никитин.
Большие чер­ные глаза Алавердова блеснули догадкой. Он провёл рукой по лысому, до черна загорелому черепу.
"Пойти вы должны, друзья, но действовать нужно осторож­но, - заметил он.
Сходив к товарищам по разным местам лагеря, - вы уже не должны там появляться снова.
Кон...спи...ра...ция! - понимаете? запомните, вы не в полках у себя в армии. Вы в тылу врага и ведёте против него политическую борьбу. Цена все­му этому - жизнь".

"Я уже сказал товарищам, Христофор Николаевич, что побы­вав однажды в каком-нибудь месте - в лагере, нужно сразу-же выбирать стойких товарищей и потом через них поддерживать
всё время связь с остальными. Хороших людей много и, я думаю, в этом затруднений не будет",- уточнил Никитин.
"Совершенно правильно. Но места встреч тоже должны быть хорошо выбраны, - чтобы они не вызвали подозрения",- согласил­ся Алавердов.
Вдруг над самой ямой, где лежали Никитин и Алавердов с товарищами, раздался гортанный крик: - " Встать! Становись!"
Несколько унтер-офицеров бегали по ямам, поднимая военнопленных. Лагерь зашевелился.
Из ям вылезали измученные люди.
Посредине лагеря, заложив руки за спину, ходил нервничавший немецкий капитан.
В открытые ворота лагеря вошла рота солдат. Когда строилась группа военнопленных, в которой находились генералы, Никитин, отозвав в сторону Степнова, проговорил: - "Эти варвары могут
сделать все, вплоть до того, что пу­стить оружие против безоружных людей. По моей команде в слу­чае необходимости, вы с группой подобранных вами людей, должны моментально обезоружить унтер офицеров, находящихся внутри ла­геря и тут же атаковать восточный сектор лагеря.
Сбор в том лесу, коротко изложил Степнову задачу генерал Никитин, указав глазами на  чернеющий вдали лес. Полковник Орловский атакует ворота и вахту и присоединяется к вам.
В атаке использовать камни, доски, одеяла и плащ-палатки", - добавил Никитин.

"Есть!"- ответил Степнов и тут же затерялся среди множества людей.

Тем временем генералы Никитин и Алавердов имели короткий разговор с полковником Орловским,
капитанами Поносовым и Ива­новым и старшим лейтенантом Горским.

Ощетинившись широкими тесаками винтовок, автоматами и пуле­мётами, рота немцев, отбивая шаг,
маршировала в лагерь.

"Интересные манипуляции",- заметил с иронией Алавердов, глядя на марширующую немецкую роту.

"Хорошо было бы, если б они подальше вглубь лагеря зашли", - отозвался Никитин.

"Вот я об этом как раз и думаю",- подтвердил Алавердов.

Но в эту же минуту немецкая рота остановилась, глухо уда­рив о землю прикладами винтовок.
Опутанные проволокой ворота лагеря открылись и длинный, приземистый "Мерседес",
в сопровож­дении трёх камуфлированных "Опелей", пройдя пропускную вахту, остановился  возле роты. Из "Мерседеса", важно, с напускной медлительностью, вышел невысокий немецкий генерал-полковник. Он снял фуражку с огромной тульёй и стал вытирать череп, едва по­росший  бесцветными, жидкими волосами. Капитан, ожидавший на­чальство, сердито про себя проворчал,  - "Сакрамент! - Опять этот Мильх!" Старый вояка ещё первой  империалистической войны, капитан Клаус хорошо знал нынеш­него генерал-полковника Мильха.

Из остановившихся, рядом с Мерседесом машин, вышло до десятка немецких лётчиков, увешенных железными крестами и ду­бовыми листьями. "Добро пожаловать!" - весело проговорил Мильх, обращаясь сопровождавшим его офицерам и
направляясь к быстро шедшему ему навстречу Клаусу.

Цокнув каблуками, Клаус чётко отдал рапорт и сделал шаг в сторону, желая пропустить Мильха и его свиту.
"Может, не вспомнит этот комбинатор Мильх старого друга по первой мировой войне" - подумал про себя Клаус.
Но у Мильха было хорошее настроение, и он вспомнил:

" А, старый друг, капитан Клаус!".

"Яволь!" - сухо ответил Клаус.

Мильх протянул руку и великодушно похлопал по плечу старого капитана. Клаусу снисхождение Мильха было не по себе.

"Много ли среди военнопленных ты выявил комиссаров и евреев? "- спросил Мильх у Клауса, поглядывая на сопровождающих его немецких воздушных асов.

"Это не моя задача. Я солдат, а не полицейский", - коротко ответил Клаус, а сам подумал: - Ведь нужно же так
измениться, отречься от роду и племени только, чтобы про­лезть в генералы".

Клаус хорошо знал, что ещё во время первой мировой вой­ны Мильх и Геринг были лётчиками-лейтенантами
германской ар­мии. Однажды в воздушном бою Мильх и Геринг сбили по паре французских самолётов.
Такое количество для каждого из них в отдельности ничего, кроме благодарности, не давало.
Тогда Мильх и Геринг решили общую сумму сбитых самолётов приписать кому-нибудь одному из них.
Это давало право на получение самой высокой награды. Бросили жребий, - Геринг получил орден и стал  быстро повышаться по службе. Подымаясь, сам он подтягивал Мильха, чтобы тот не выболтал об ордене, который сыграл весьма серьёзную роль в карьере Геринга. Однако Геринг знал один факт в качестве
контр-меры против Мильха. Мать Мильха была еврейка. Мильх это всячески скрывал и по всякому  случаю старал­ся показать себя в угоду фюреру, как непримиримый антисемит. Когда случалось так, что Мильх высказывал своё неудовольствие, будучи обойдённым в чинах и орденах, и намекал Герингу
на случай со сбитыми самолётами, Герин басовито смеясь, не прочь был на­помнить Мильху о его маме-еврейке.

"Мерзавец без чести и племени",- подумал Клаус глядя на Мильха, который подошёл к группе военнопленных, среди которых находились генералы Никитин и Алавердов.

Двигаясь медленно вдоль ряда, Мильх остановился против крупного генерала Алавердова.
Казалось, что Мильх хочет надуть­ся, чтобы сравняться с крупным Алавердовым.
Желая видимо при­дать себе внушительный вид, Мильх расставил ноги и, глядя сни­зу вверх, спросил: -

"Скажите генерал, - когда кончится война? ".

Измождённое лицо Алавердова выразило презрение.

"Война только началась и кончится она не скоро. Очень не скоро!"- ответил Алавердов.

Когда переводчик перевёл ответ Алавердова, Мильх захохотал.

Немецкие асы, заносчиво улыбаясь, ближе подошли к Алавердову, рассматривая его в упор.

"Вы уверены в этом?" - спросил Алавердова молодой нагловатый полковник, увешанный до пояса крестами и дубовыми листьями к железному кресту.

"Конечно", - ответил Алавердов.

Строй военнопленных при­тих, ловя каждое слово своего генерала.

"А кто победит в этой войне?"- снова спросил Мильх гене­рала Никитина, стоящего рядом с Алавердовым.

Никитин помолчал, не желая разговаривать с Мильхом.

"Кто же победит в этой войне?" - снова спросил Мильх генерала Никитина. Когда переводчик хотел,
было перевести вопрос Мильха, Никитин поднял руку:

"Не надо, я понимаю без вашего перевода, - сказал он - В этой войне победит правда",- твёрдо проговорил он.

После перевода переводчика Мильх вскрикнул: " Чья, правда?" снова спросил Никитина Мильх.

   "Я думаю, что здесь не место нам философствовать, гене­рал, - у вас своя, правда, а у нас своя.
А поскольку двух правд на свете не бывает, вот война и определит - на чьей сто­роне правда.
"Цыплят по осени считают" - заключил Никитин.
 

Переводчик с трудом переводил Мильху ответ Никитина. А когда дошёл до поговорки, он спросил:
"А насчёт кур, или как там - цыплят, вы что-то сказали?"

"Ничего, - вы правильно сделали перевод, - хватит",- объяснил Никитин

Генеральский осмотр Мильхом продолжался недолго.

Мильх и его асы, посетив лагерь, хотели, видимо, посмотреть на советских генералов и старших офицеров.
Они представляли себе пленных советских офицеров как людей потерявших облик и волю к сопро­тивлению.

Но увиденное их разочаровало.

"Мне кажется, что война действительно может затянуться, господин генерал",- высказал мнение полковник,
когда "Мерседес", плавно амортизируя на полевой дороге, мчался к аэродрому.

"Война закончится в течение нескольких недель, так говорил Фюрер "- Мильх не договорил, что сказал фюрер.
Но одного упоминания, что фюрер сказал нечто другое, было достаточно, чтобы думать, так как думает фюрер.

Когда военнопленных распустили по своим ямам, разговоров среди них не было конца.

Подготовка к публикации - проект “Неизвестная война”
архив Мирослава Хопёрского.
Все права защищены. 
(с) Мирослав Хоперский, 2012 год.

Цветы для Штукенброка








Цв.штук-логотип

После окончания войны о «русском кладбище» в Штукенброке знали только местные жители. Знали и не хотели вспоминать. Никто из них не возразил, когда в разгар холодной войны был снесён памятник 42 военнопленным командирам Красной армии расстрелянных в шталаге-326.

Но через два десятилетия после окончания войны в городах Восточной Вестфалии сформировалась группа совестливых людей стремившихся к познанию прошлого. В неё вошли представителей разных поколений и
разных политических взглядов, которым не было безразлично отношение сограждан к истории национал-социализма. Было принято решение создать рабочий кружок.
Возглавил рабочий кружок Генрих Дистельмайер, бывший солдат вермахта, после возвращения из американского плена ставший протестантским пастором.
Создатели кружка считали, что кладбище советских солдат в Штукенброке, его история, сегодняшнее обращение к ней, будущее кладбища должны служить тому, чтобы преступления нацистов, совершенные в этих местах, никогда больше не повторились. Члены кружка хотели выработать альтернативу холодной войне, «построить мост» на Восток и сохранить память истории Шталага - 326 и кладбища советских солдат в Штукенброке. Им было важно, чтобы люди учились на уроках истории, определяя своё будущее.
2 сентября 1967 года под лозунгом «Мы хотим помнить» прошёл первый День памяти.
Члены кружка обратились с призывом к местному населению положить по одной красной гвоздике каждому погибшему советскому военнопленному и тем самым показать, что немцы благодарны Советской армии за освобождение от фашизма и готовы хранить память о жертвах фашизма.
Эта акция положила начало движению "Цветы для Штукенброка ".

Генрих  Дистельмайер писал: «У нас не было мандатов церковной администрации, не говоря уже о поручениях местных властей. Мы пришли сюда по собственной инициативе - небольшая группа, на которую поначалу никто не обращал внимания. Когда мы начинали расспрашивать местных жителей, нам обычно говорили: „К чему ворошить то, о чем уже никто не помнит? Оставьте мёртвых в покое..."  Но мы не были согласны с такой позицией, мы хотели узнать о прошлом и не дать прорасти траве забвенья... Мы хотели рассказать о том, то скрывалось за молчанием поросшей лесом пустоши».
Поначалу благородная акция Дистельмайера и его единомышленников не находила никакой поддержки. В первых мероприятиях в Штукенброке, сопровождавшихся поминальной молитвой и возложением венков к монументу, участвовало всего 15-20 человек.
Правительство земли Северный Рейн-Вестфалия, пыталось обвинить группу сторонников Дистельмайера в «антиконституционной деятельности».
Но постепенно ситуация менялась.
О рабочем кружке и мемориале в Штукенброке заговорили в прессе.

img252 (Копировать)

Начало действовать общественное движение «Цветы для Штукенброка -
Blumen-fuer-stukenbrock».

В течение многих лет, в первую субботу сентября, у подножия монумента
65 000 погибшим советским военнопленным в Штукенброке проводятся манифестации в память о жертвах войны, в защиту мира, против возрождения нацизма в Германии.
Монумент и мемориал в Штукенброке стали святыней для немцев, заботящихся о будущем Германии, о мире в Европе. Особенно знаменательно, что в манифестациях в Штукенброке активное участие принимает молодое поколение немцев, студенты и школьники.
Студенты-антифашисты, которым не безразлична судьба Германии, уже более 20 лет в дни манифестаций организуют на поляне рядом с братским кладбищем и монументом свой лагерь. Они убирают территорию, охраняют монумент и мемориал от возможных попыток его осквернения неофашистами, устраивают тематические семинары на темы, связанные с историей войны и фашистского рабства, с современными проблемами в Германии и в других странах.


«Заботьтесь те, КТО живет о том, чтобы оставался мир
мир между людьми, мир между народами».
Это предостережение Штукенброка – наше задание и обязанность.

Рабочая группа «Цветы для Штукеброка»
Arbeitskreis Blumen für Stukenbrock

www.blumen-fuer-stukenbrock.de

Записки кавалериста. Глава 8.

Записки кавалериста
6-го кавалерийского казачьего корпуса имени И.В.Сталина
25 июня - 7 июля 1941 года.

…Недалеко у костёла, в сутолоке боя, Степнов увидел, как среди убитых казаков и лошадей едва двигалась не­большая фигура человека в каске. На брюках бойца Степнов едва различил генеральский лампас.
"Генерал Костин"- мелькнула мысль.
Прикрывшись танком от противника, Степнов выскочил из машины. Подняв на руки раненого в ноги генерала, он посадил его на своё место в танке.
"Давайте на командный пункт"- приказал он водителю.
В этот же миг по каске Степнова как кто-то ударил палкой.
Он по­вернулся, но рядом никого не было.
Только скакавший, но улице кавалерист рухнул с лошадью наземь.
Лошадь забилась в конвульсиях, а казак соскочил с седла и прокричал Степнову: - "С костёла стреляют, товарищ полковник!”
Взглянув на костёл, Степов заметил, как из маленького оконца в башне выглядывал ствол автомата.
"Саша! - по окошку в башне - огонь!"- скомандовал он.
Вслед за командой сразу-же последовали два выстрела. Башня задымилась, и из неё сползали фашисты. Пулемётная очередь ре­шила их судьбы.
"А вы как же?!"- крикнул водитель, трогая машину.
"Доберусь я"- ответил Степнов.
По улице все скакало и стреляло. Оставшись на улице, Степ­нов не мог остановить мчавшихся всадников. Но вот один сержант, круто осадив коня и освободив стремя крикнул:- "Садитесь, товарищ полковник".
Степнов с маху очутился на спине коня сзади сержанта.
Когда сбив "оскомину немцам” перешли реку Россь и добра­лись до командного пункта, генерала Костина уже отправляли в тыл. Генерал Никитин отдал раненому Костину свой ЗИС, а сам остался с лошадью. Похлопав по плечу Степнова, командующий проговорил:-
"Награды заслуживаешь полковник, я этого не забуду".
Отдыхать в этот день не пришлось. Долго ходили по лесу Степнов
с коноводом и рвали траву для своих коней. А когда измученные вернулись к лошадям "Джейран" беспокойно заржал. Припадая к земле, он жадно ел траву, дрожа всем исхудавшим телом. А ночью сно­ва марш и бои, бои.
Прошла уже пятидневка июля. На востоке в серой дымке, мая­чил Минск. В глубине леса, у домика лесника лежали впокат и ло­шади и люди.
На опушках леса, борясь с усталостью и сном, ходи­ли сторожевые посты, у пулемётных тачанок, пересчитывая послед­ние патроны, копошились дежурные пулемётчики. Генерал Никитин спал на лавке под иконами, в домике лесника. Поставив ногу на табуретку, Степнов стягивал проволокой расползающийся сапог. Старуха хозяйка, ловко орудуя ухватом, ставила в печь чугун с картошкой.
"Один момент и бульба поспеет сыночек, - говорила ласко­во она. Хотя оно и самим нам не мёд и голодать все равно при­дётся, но не хочу я, чтобы немцам что-нибудь досталось. Поди, вы не надолго нас оставляете?"- спросила она, с тревогой смахи­вая углом фартука скупую старушечью слезу.
"Думаю не надолго, бабуся".
Глядя на старуху сердце за­щемило у Степнова. "Какой же ты душевный и не злой - наш со­ветский народ - подумал про себя он. Тогда когда нужно б уже и спросить у нас строго, - почему нас покидаете!? - А он все молчит и последней картошкой делится, не щадя живота своего".
Под впечатлением этих раздумий и для того, чтобы чем-нибудь утешить старуху, Степнов проговорил, - "Соберётся вот Русь матушка, развернёт свои богатырские плечи, и конец тогда будет проклятому врагу. Это он сейчас бахвалится своими победами потому, что внезапно напал, нару­шил договор! "
"Так, так внезапно!? Да разве ж мы не готовились к войне день в день?"
Степнов помолчал, подыскивая ответ, старуха оказалась боевая.
"То, что мы готовились, бабуся, это верно. - Все это не пропадёт и возьмёт верх. А вот удар он нанёс первый, - страшный удар. От него надо опомниться, осмотреться. А там и у нас дело пойдёт. Потерпеть, бабуся, надо, мы-то ведь не могли нападать первыми - мы мирная страна".
Степнов, подвязав сапог, подошёл к засиженной мухами гео­графической карте висевшей на стене. Он давно уже посматривал на эту карту, да стыдился начать разговор со старухой на эту тему.
"Ты бы дала мне эту карту, бабуся, - до зарезу нужна она нам",- попросил, краснея Степнов. Старуха с удивлением посмотрела на Степнова, вытерла фартуком лицо и, убедившись, что он не шутит, сказала: -
"Да коли, у тебя нет такой, и она нужна вам, - бери и кар­ту, все бери, што нужно. Она нагнулась, чтобы скрыть слезы. - Сердце б вам отдали, если б не пустили дальше фашистов. Ста­руха не выдержала и присев рядом на дрова беззвучно заплакала.
- Это мы с дедом на этой карте Москву и Петенбург по воскресным дням разглядывали",- объяснила она.
Степнов снял карту, из-за которой наземь упали потрево­женные сверчки - тараканы.
"Ишь где прижились акаянные",- виновато заметила хозяйка.
Выйдя из дома, Степнов разложил под навесом карту и, наклонив­шись над ней, пытался найти спасительные дороги на восток, сре­ди зелёных массивов. Рядом скручивал порванный сапог комбриг Клочко. Взглянув на Степнова, он проговорил: - "Оце-ж я думаю шо напрасно мы вчора не вдарылы кавполком по флангу противника. Там же-ж була балочка... О тако-ж в граж­данську войну було. Стоялы мы к Крыму..." Степнов уже не раз слышавший "крымский случай" комбрига Клочко, сказал: - "Нельзя товарищ комбриг! - Атаковать немцев днём без под­держки танков и авиации, без внезапности - дело негоже! Ту лощину, про которую вы говорили, Клюге ещё в Берлине на своей карте видел".
Комбриг поднял голову и поверх очков посмотрел на Степнова.
"А шо цэ такэ за Клюга?"- спросил он. Степнов улыбнулся.
"Это немецкий генерал, который сейчас против нас дейст­вует. Его такой контратакой не удивишь. Сейчас немцев нужно бить по ночам, в лесах. Боится враг ночи, леса и русского шты­ка",- объяснил Степнов.
"Та можэ цэ воно и так сынок. Но мы в гражданскую войну в Крыму..." Клочко не договорил. Проволока, которой он скручи­вал сапог, лопнула, он выпрямился и, бросив наземь проржавленные концы с горечью сказал:-"Оцэ ж я й кажу сынок, - будь вона проклята та Клюга!
Як же к вона швыдка нас женэ, шо не дае чоботи починить!"
Когда генерал Никитин вышел из домика, командиры частей
и проводники были собраны. Решено обходить Минск с юга. Там реже сеть дорог, по который двигались немецкие колонны, и близки леса Полесья и Брянщины. Генерал Никитин уроженец Брянщины и старается увести туда свои части. К вечеру, когда все уже было готово, чтобы с наступлением темноты части двинулись в поход, к домику лесника подошёл танк командующего.
"Что делать думаешь, Иван Семёнович?" - спросил командую­щий генерала Никитина.
Положив перед командующим крестьянскую географическую карту, Никитин изложил дальнейший план действий на юг, - в леса Полесья и Брянщины.
"А ну дай водицы! - попросил командующий у бойца котелок с водой. Выпив воды, он неторопливо сказал, - Пойдём севернее через станцию Ратомку".
Все были ошеломлены.
"Но ведь ...”, - попытался было возразить полковник Панков.
Но командир корпуса взглянула на полковника и тот смолк.
"Наше решение, - двигаться южнее Минска, помимо того, что там реже сеть дорог, но которым идут части противника, но и потому, что выводят части корпуса в лесистый район, выгодный в этих условиях, для действия многочисленной конницы. Кроме того, уже отдан приказ, выслана разведка и приготовлены провод­ники. Я прошу вас...".
Командующий не дал закончить генералу Никитину и снова спокойно повторил, - "Пойдём через Ратомку. Там вчера прорвались части одной стрелковой дивизии", - добавил он
"Тем более! Если там уже были бои, то идти туда нет ни какого резона", - возразил уже откровенно Никитин.
"Я уверен, что нам удастся прорваться, - снова подтвер­дил командующий. Если меня ранят, то вы, Иван Семёнович, оста­нетесь за меня. У вас нет бензина?”.
Бензин и керосин для танка командующего собрали в близлежащих деревнях.
Ночью шли по лесным и просёлочным дорогам со случайны­ми проводниками. То совсем рядом со штабом, то поодаль от него вспыхивали ночные атаки. Когда едва забрезжил рассвет, - части корпуса оказались между дорог, по которым шли войска против­ника. Большие сосновые леса укрывали только с воздуха. На до­роге сзади, где только недавно конники остановили и изрубили пехотную часть противника, теперь разворачивались танки. Оста­валось одно - идти вперёд. Левее на небольшой прогалине стоя­ли конноартиллерийские части противника. Было видно, что они уже осведомлены о движении советской конницы.
Штаб корпуса вышел на опушку леса. Около штаба корпуса оказалось до полуто­ра полка конницы.
"Атаковать нужно - прорываться!"- сидя в танке Т-34 ска­зал генералу Никитину командующий.
Заболевший Щукин слез с коня и пересел во второй танк. Впереди была открытая поляна. И только узкий, заросший кустами овражек выводил к большому лесу, который проецировался справа. Когда на дороге впереди появилась пехота противника на машинах, огонь по врагу открыли с пулемётных тачанок.
Машины противника остановилась. Пехотинцы начали стрелять, вы­прыгивая из машин. Конница перешла в атаку. На дороге вокруг машин шла рубка и стрельба. Штаб корпуса, собирая оставшихся кавалеристов, карьером шёл вперёд, в лес. Но на подходе к не­му был встречен шквальным огнём вошедшей в лес пехоты против­ника. Сзади, не открывая огня, двигались фашистские танки.
Когда Степнов повернул озверевшего Джейрана вправо, к оврагу, лошадь вздыбилась и повалилась наземь. Выпростав из-под коня ногу, Степнов вскочил, пытаясь остановить мчавшуюся без управления тачанку. Удар в грудь повалил его снова наземь.
Из глубокой раны Джейрана сильно пульсировала кровь. Джейран слышал захватывающий шум боя. Он каждое лето переживал такое, когда много лошадей и людей собирались вместе. Потом все эти люди и лошади делились тогда на две стороны, двигались по скрытым лесным дорогам, по ущельям. Затем, выйдя на простор, они стреляли в захватывающей скачке и неистово кричали. Но тогда никто не делал Джейрану больно и он с увлечением но­сил своего седока в этом шумном водовороте. А теперь острая боль под лопаткой не давала ему возможности пошевелиться.
Когда над самыми ушами Джейрана вздрогнула земля, он с трудом поднял голову и сразу же увидел неподалёку своего седока. - Ему уже не к кому было спешить. Он хотел положить голову на пахучую траву, но она, не послушав его, бессильно брякнулась наземь. Голубое небо посинело, а потом стало черным. В эти мгно­вения Джейран почувствовал какую-то укоризну со стороны свое­го седока, который лежал с ним рядом.
"Не довёз ты меня Джейран до цели!"
Но что я мог - сделал. А теперь холодеет сердце, и не слушаются больше быстрые ноги, оправдывая себя, Джейран ещё раз попытался было
поше­велить ногами, но они только выпрямились и так остались...

  

продолжение следует…

Подготовка к публикации - проект “Неизвестная война”
архив Мирослава Хопёрского.
Все права защищены. 
(с) Мирослав Хоперский, 2012 год.

Фронтовые письма











img035-site

                                      Семья А.Ф. Исупова первый год войны

Милые мои, родные!
Сегодня получил письмо от вас. Оно написано вами 28 декабря 1942 года. Как видите, письмо шло ко мне ровно месяц. Это объясняется тем, что железных дорог у нас не было. Только на днях мы отбили их у противника. Надо полагать, что скоро письма задерживаться в пути не станут. Немцы отступают, а наши путейцы восстанавливают магистрали очень быстро.

Капа! Если бы ты видела, что сейчас происходит на тех землях, которые мы освобождаем от гитлеровцев. Бойцов-освободителей люди, испытавшие всю горечь и тяжесть фашистского ига, встречают восторженно, неудержимо проявляют свою радость. Они целуют и обнимают нас, подносят по русскому обычаю хлеб-соль.

Так было во всех сёлах и городах, через которые мы проезжали. Но особенно горячую встречу нам организовали жители села Тарасовки, что недалеко от Миллерова. Они зазывали нас домой, угощали, чествовали как самых родных и близких. "В Тарасовку снова пришёл мир», - говорили, они, счастливо улыбаясь.
Мир на вечные времена. Как это здорово,
Капа! Война уходит на запад. Мир, подобно солнцу, восходит па востоке. Счастье воина состоит в том, что он борется за этот мир.
Капа! Ты пишешь, что вам живётся сейчас не очень легко. Я верю тебе.
Но ты должна помнить, что трудности переживают все, весь народ. Что я могу сказать тебе об этом? Чем утешу? Скажу одно: кончится война, мы заживём в сто раз лучше, чем жили до сих пор. На земле, обильно политой кровью, вырастут великолепные плоды. Давай же вместе бороться за них, жить надеждами, добивать­ся того, чтобы наша страна снова расцвела чудесным садом!
Ваш Исупов.
28 января 1943 г.



Родная моя!

"...Ты пишешь мне слово "люблю". Я понимаю, что этим словом ты хотела сказать все, что только было у тебя на сердце. А вот как мне, фронтовику, выразить тебе свои чувства? Столько за это вре­мя появилось в душе нового, неизведанного, потрясающе интересно­го и волнующего. Чтобы выразить это, я пока не нахожу подходящих слов. Зато после войны, в ответ на твоё "люблю", я скажу тебе слово, не менее тёплое, глубокое и сильное. В том слове будет все - и солнце, и земля, и радуга, и вся моя жизнь до последней капельки крови. Это будет большое слово. Я обещаю тебе придумать его...

Мне тяжело переносить разлуку с вами, несказанно больно оттого, что самые близкие и родные мне люди находятся так далеко. Нет рядом со мною тебя и нашего сына Толика. Нас, как и тысячи, миллионы других семей, разлучило, гитлеровское зверье. Будь они трижды прокляты, коричневые чудовища, залившие кровью и слеза­ми нашу родную землю! Помните, что ни годы разлуки, ни болезни, ни раны не уменьшат моей пре­данности и любви к вам. Я верю в нашу победу, знаю, что мы будем вместе жить счастливой, радостной жизнью.
А если я не вернусь, то пусть время расскажет тебе и Толику, как я любил вас".
Ваш А. Исупов.
1 июня 1943 г.



Он не вернулся.
Само время устами оставшихся в живых рассказало Толику Исупову как отец любил его...

А вот эти письма писал папе на фронт сам Толик.
Даже в своих рисунках мальчик изображал, как самолёты лётчики папиного полка громят фашистов в Берлине.

img799 (Копировать)

Этот рисунок вернулся с фронта, вместе с письмом Лайнера, адъютанта полковника Исупова. "Полковник был сбит при выполнении боевого задания, и не мог перетянуть линию фронта. Он был ранен, без сознания. Полетел он в кожаной куртке, в гимнастёрке с орденами. Сейчас мы на территории, где его сбили, и местное население говорит, что он попал в госпиталь, а там неизвестно, наверное, увезли в Германию".

Незадолго до этого Толик писал отцу "Я прочитал в книге "Дети капитана Гранта", как дети капитана искали своего отца. И не мог знать Толик, что ему и маме его придётся искать своего отца целых 15 лет, пока не вернётся его имя из небытия "пропавших без вести".

P.S. Сохранена авторская орфография.
Подготовка к публикации - проект “Неизвестная война”
архив Мирослава Хопёрского.

ВОЛОДЯ - ЖУРНАЛИСТ

DSC07239 (Копировать)

13 апреля 2012 года в Центральном доме журналиста проходили заключительные мероприятия Национального Медиафорума  "Святая Память".

Я приехал пораньше, приехал, чтобы постоять у памятника журналистам Великой Отечественной войны. Постоять и вспомнить Володю -журналиста.

Шёл весенний дождь, временами слабый, а временами сильный.
А я стоял и стоял под дождём у памятника, рядом шумел Новинский
бульвар, но мои мысли были в далёком феврале 1945 года.

Когда много работаешь с документами, глубоко проникаешь в тему, кажется, что ты сам становишься участником описываемых событий.
Мне часто снится один и тот же сон: перед глазами вновь и вновь встают серые мрачные стены "блока смерти" концлагеря Маутхаузен, тесный дворик, пулемётные вышки, барак набитый военнопленными офицерами и Володя-журналист, рассказывающий свои повести.

И сквозь сон я отчётливо слышу его слова, обращённые к поколению, живущему после войны:
" Расскажите, напишите, не забудьте нас, найдите адреса родных, сообщите".

И я снова и снова сажусь за компьютер, подключаю интернет и продолжаю кропотливую работу по поиску пропавших без вести.

Хочу рассказать о Володе-журналисте, о котором я узнал из личных бесед и воспоминаний выживших участников побега из "блока смерти", а также  из архивных документов.

…Этого человека, в очках в темной оправе, знали в "блоке смерти" все
и говорили, что он окончил в Ленинграде факультет журналистики, был на фронте корреспондентом, поднял бойцов в атаку, когда командир был убит. В том жестоком бою корреспондент был ранен, пленён. Все звали его Володя, хотя настоящего имени и фамилии никто не знал.

Как подготовить к восстанию, к побегу не одного, не десять, 30,50 человек, а 700, как быть со штубендистами? Куда, в каком направлении бежать. В какой час начать штурм стен и трёх пулемётных вышек?
Чем вооружиться?

- Надо пропагандировать среди людей план побега, - предложил подполковник Власов, но делать это умно, очень осторож­но, чтобы не вызвать никакого подозрения.

Лучшим пропагандистом оказался журналист.

В мучительно долгие часы пребывания на свежем воздухе, чтобы скоротать время, отвлечься от горьких мыслей и как-то заглу­шить чувство голода, журналист пересказывал книги. И пересказывал так мастерски, что слушавшие его забывали в эти ми­нуты про лагерь, про сторожевые вышки, глядевшие дулами крупнокалиберных пулемётов.

Но как рассказывать в бараке, где ночью вслух говорить запрещено!
"Надо так повести дело, чтобы сам блоковой разрешил нам это "развлечение ", - говорил Власов.

И вскоре такой случай представился. В рождественский вечер блоковой раз­решил узникам зайти в барак пораньше. "Это наш большой празд­ник" - объявил он через Мишку-татарина, объясняя своё снисхождение.

И вот по знаку Власова с блоковым уже ведутся пе­реговоры – "Не позволит ли он отметить большой христианский праздник и русским? Как отметить? Да один из заключённых расскажет какую-нибудь книгу".

Не подозревая ничего опасного блоковой разрешил.

Ночь за ночью узники пережили все приключения графа Мон­те-Кристо, страдали вместе с Анной Карениной, с волнением вни­мали строкам письма Татьяны Лариной, слушали строки Маяков­ского, и в напряжённой тишине было слышно, как бьются сердца.

А потом журналист стал рассказывать свои повести, ещё ни­где не напечатанные, лишь впервые публикуемые устно в "блоке смерти".

Это были не обычные повести. Герои их – советские моряки, неизменно оказывались в гитлеровском концлагере и го­товили дерзкий побег.
И лагерь тот, и барак так напоминали Маутхаузен и "блок смерти", словно журналист написал свою по­весть о них.

... Душно и тесно в маленьких штубах, в помещении разме­ром 8 на 10 метров набивается по 200-350 человек. На ночь штубендисты заливали пол водой, люди ложились прямо в воду, стояли на коленях, головой к стене, на него сверху ещё один, ещё один. От тел идёт пар, испарение как в бане.

Но когда журналист страстно повествует о моряках, люди не замечают ни промозглой сырости, ни ужасающей тесноты. Они за­хвачены мужеством тех, кто вот так же как они оказался в "блоке смерти". Журналист подробно описывает их побег и всем становится ясно, что он советует, как надо со­вершить побег из "блока смерти". И едва умолкает рассказ­чик, слышатся восхищённые возгласы: "Вот это да! Вот так и нам надо действовать. Вот и нам можно попробовать, только силы надо собрать".

Эти разговоры слышат и Шепетя, и Битюков, и Усманов, и Фурсов и сердца их все больше наполняются уверенностью в задуманном. Необычный метод пропаганды удался, слушатели отлично понимают, какую книгу им читает журналист. Не случайно, лежащий рядом с Битюковым молодой высокий, крепкий лётчик убеждённо говорит: "И попробуем. Лучше раз умереть в бою, чем ждать пока блоковой тебя повесит". Этот лётчик выделяется своей особой, не скрываемой нико­гда ненавистью к гитлеровцам. Ненависть к врагу прорывается во всех его словах, жестах. Когда эсэсовцы приходят в барак, не удерживай его постоянно капитан Шепетя, то он бы бросился на них - один-на-один.

"Повести" журналиста будоражат умы и сердца, и только глубокой ночью люди забываются в тяжёлом, не приносящем об­легчения сне.

  

Володя не сможет опубликовать свои повести, он был сражён пулемётной очередью при штурме стены "блока смерти"…

  

Фашисты Маутхаузена надеялись похоронить тайну "блока смерти".
Узники, встречая свой последний час за мрачными каменными стена­ми, страстно мечтали - хотя бы один выжил, хотя бы один из них встретил конец войны и рассказал на Родине обо всем, как они боролись, что они переживали и вынесли...

  

" Об одном прошу тех, кто переживёт это Время – не забудьте!
Не забудьте ни добрых, ни злых.
Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за Вас.
Придёт день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю.
Я бы хотел, чтобы все знали – не было безымянных героев, а были люди,
которые имели своё имя, свой облик, свои чаяния и надежды.
И муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чьё имя войдёт в историю.
Пусть же павшие будут близки вам, как друзья, как родные, как вы сами.
Люди! Я любил вас. Будьте бдительны".

            Юлиус Фучик
 
" Репортаж с петлёй на шее"

  

Copyright © 2012 Мирослав Хоперский
                  
проект "Неизвестная война"

У ВАС ЕСТЬ СОВЕСТЬ?

Москва,Поклонная гора

4 февраля 2012 года

митинг

Неужели в стране, потерявшей в минувшей войне каждого восьмого жителя, может существовать такое равнодушие к трагической судьбе предков?

«Об одном прошу тех, кто переживет это Время –не забудьте!
Не забудьте ни добрых, ни злых.
Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за Вас.
Придет день, когда настоящее станет прошедшим, когда будут говорить о великом времени и безымянных героях, творивших историю.
Я бы хотел, чтобы все знали – не было безымянных героев, а были люди,
которые имели своё имя, свой облик, свои чаяния и надежды.
И муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чьё имя
войдёт в историю.
Пусть же павшие будут близки вам, как друзья, как родные, как вы сами.
Люди! Я любил вас. Будьте бдительны.

Юлиус Фучик
«Репортаж с петлей на шее»
редактор газеты «Руде Право»
оккупированная Прага , тюрьма Панкрац.